— Такой случай недавно произошёл по нашей дороге! – начала рассказывать сотруд-ницам кафедры одного учебного заведения Людмила Владимировна, средних лет научный работник, когда собрались в лаборантской попить чайку перед концом рабочего дня. – В вос-кресенье возвращалась я с дачи, ну, разговорились с попутчицей, и она мне, ещё под впечат-лением, рассказала. Представляете, в переполненном вагоне ехала женщина, сидела в тесно-те, да жарко, ну, её и сморило, заснула на какое-то время. И вдруг просыпается вся взволно-ванная такая, заохала и соседке своей говорит, что ей только что приснилось, будто через де-сять минут она умрёт. И никаких подробностей: как, от чего, сообщилось ли как-то, или знак какой увидела, ничего, – только вот узнала во сне, что должна через десять минут умереть. Ну, вокруг поудивлялись, мол, чего только не приснится, а соседка как будто даже сказала, что у неё всегда при себе лекарство сердечное «на всякий случай», в общем, успокоили её. И что ж вы думаете! Через десять минут на неё падает с полки швейная машинка чья-то!.. на повороте, или на стрелке так уж качнуло, да может, и задвинули плохо, – короче, этой машин-кой её убивает.
— Ой, какой ужас! – отпрянула от стола тучная пожилая женщина с простым доброду-шным лицом, как-то по-детски испуганным. – Прям так и насмерть?
— Ну, на голову швейная машинка упала, Тамара, как вы думаете! Конечно, насмерть. Вот вам... сон!
На мгновенье все примолкли. Так невероятное поражает разум, вооружён ли он верой, или неверием «вооружён», равно. Первая реакция всегда психологична по восприятию – рациональная оценка подпирает вслед.
— Какое поразительное совпадение, надо же! – подивилась рядом с Тамарой сидящая, скорее солидная, чем полная женщина, и тоже на склоне лет, в очках с сильными диоптриями, делавшими мягкое лицо её, подстать состоянию зрения, подслеповатым с выражением улыбчивого недоверия.
— Эти старые зингеровские машинки – они же тяжё-о-лые, – вспомнила Тамара.
— Насчёт «совпадения», Вера Ильинишна... не знаю... я думаю, это не совпадение всё-таки, а что-то другое, – осторожно возражает Людмила Владимировна. – Может быть, скорее какое-то... предупреждение? Вот как это объяснить?
— Ну-у, предупреждение... Чьё? Люсь, вы же научный сотрудник, трезвомыслящий человек, а какую-то мистику напускаете!
Вера Ильинична была тоже научный сотрудник, доцент кафедры, во всём вдумчиво ти-хая, воспитанная строго на твёрдых основах усвоенного со школьной скамьи «материалистического учения».
Трезвомыслящий человек – а оно так и есть – покорно слегка улыбнулась:
— Но... хорошо. А как это всё-таки объяснить, Вера Ильинишна? Вот – факт!
— Пока не изучено, – неуверенно, даже робко произнесла та.
— Да что ж она не пересела-то! После такого сна... – колыхнувшись с досады всем корпусом, недоумевала Тамара, «вечная лаборантка», наукой не «подкованная», бесхитростно всеболезная «мамка кафедральная». – Ведь испугалась как! Я бы сразу ушла.
— Ну... вагон же был полон, куда пересесть? А потом, знать бы, что вот именно так случится, уж конечно, стояла бы, наверно, всю дорогу в проходе, – строила предположения Людмила Владимировна.
— Тут, Тамара, раз во сне такое сообщилось, без указания где, я думаю, от места уже наверно не зависит. Вряд ли она и подумала об этом.
— Да, смерть, она везде тут как тут. Прихлопнет, и не успеешь понять, от чего... – согласно закивала Тамара.
- 2 -
— А потом, это сейчас уже можно гадать, рассуждать о каком-то «предупреждении», скажем так. А вообще, ну согласитесь, мы даже и не думаем обычно принимать всерьёз такие вещи. Конечно, сон неприятный, что говорить, каждому не по себе станет. Она вон как взвол-новалась сразу со сна, пришлось окружающим успокаивать. А так, ну кто в наше время так уж в сны верит? Наоборот, ещё подумаешь с досадой, что вот суеверие какое-то.
— Да а то! – подхватила Тамара. – Воспитывали-то нас как... Внушали же всем, что никакого такого там... сверхъестественного! Чего наука ещё не постигла, а чего вообще не может быть и баста. Мы и ни сном, ни духом... Известное дело.
Так, за свойски неспешным чаепитием вели они, как обычно, пространный разговор, такой необычный на этот раз своей направленностью. И были в своём всегдашнем компаней-ском благодушии, ещё привычностью обстановки так далеки от того, о чём вели речь.
— А всё-таки, наверно, что-то есть! – высказалась тоном «а всё-таки она вертится» до этого молчавшая довольно молодая женщина уставясь с каким-то упорством себе в чашку. – В нас научным атеизмом всё отшибли, Тамара правильно сказала. Отучили прислушиваться к своим тревогам, к своему внутреннему голосу. Всё на «нервы» списываем и, чтобы не думать о всём непонятном, одно объясняем как совпадение, другое – галлюцинации, мнительность – всё что угодно, лишь бы не своим именем. – Тоже и она – научный сотрудник, из младших, Катюша, как звали её на кафедре, заканчивала кандидатскую.
— У меня вон Валерка, – бойко взялась рассказывать Тамара, вытянув лицо вперёд, – когда... да вот летом ещё, каникулы были, прибежал с улицы, весь взбулгаченный такой, сам не свой: «мам, говорит, я сейчас дядю Васю видел на углу нашего дома, вот что повесился-то месяц назад, помнишь!» Ба-атюшки свет! Вот тоже подумала: глюки, что ли, у сына, чевой-то он... Это жил в нашем подъезде, на 4-м этаже. один инвалид, без ноги, – всё на костылях, да шустро так, шастал всё у дома, прохожих ловил, выклянчивал у них, навроде нищего. Выпи-воха был, прости Господи о покойнике так, все уж знали его, пропащего. Выпьет, бывало, и пошёл власть ругать и всех подряд. Уж милиция его и не трогала, ну что с него – инвалид... так-то не хулиганил. А тут вдруг на тебе – повесился! Сразу не то что подъезд – весь дом облетело... Ну вот, его, как ни то, и увидел будто бы мой Валерий. У меня аж прямо мурашки по коже: да как это – покойник... что за притча! Говорю: тебе показалось – откуда быть дяде Васе, он уж давно похоронен. Не знаю, говорит, мам, но я точно видел: он с кем-то разговари-вал на углу, а сам на меня всё косился. Мне, говорит, страшно так стало, и я дёру дал... Ну, как вот тут... парень такое врать не будет, зачем ему. Да и не смог бы, по нему видать было: в таком возбуждении весь и в испуге прибежал. Кого он там увидел... вот – кого?
— А его видели мёртвого-то, этого инвалида вашего? – судейски недоверчиво вопро-сила Вера Ильинична. – Повесился ещё не значит – умер: может быть, сняли вовремя и отка-чали. А слухи и понесли, что первое – ой, повесился...
— Да что вы, Вера Ильинишна, – его же хоронили! Все видели, весь подъезд собрался. И комнату его опечатали, он одинокий был. Его и увезли-то, когда сняли, уж окоченевшего, соседи рассказывали. Что они пережили, ужас такой.
— А я верю... ваш сын, Тамара, его увидел потом, висельника этого, – отважно так опять вступилась Катя, признававшая, что «всё-таки что-то есть».
— У меня у самой был слу-чай... аналогичный этому... и сейчас вспомнить дрожь берёт. Я тогда ещё училась в институ-те, жила в коммунальной квартире, одна с пожилой соседкой. Отношения у нас с ней были нормальные, хотя она много терпела: и громкую музыку, и компании, когда у меня собира-лись... Но всё было в рамках, и она не жаловалась, не ворчала никогда. Долго мы с ней так прожили. И вот она умирает... и не болела особенно вроде. Родственники похоронили её, по-мянули – ещё меня позвали, пришлось пойти. И с того дня я осталась одна в квартире. Коне-чно, первое время как-то неприятно немного было, и я устроила у себя вечеринку, пригласила друзей – это уж где-то неделю спустя. Ну, посидели, музыка, разговоры, о ней, конечно, тоже. В общем-то как всегда... А на другое утро, когда пошла в институт, – стала закрывать квартиру и оглянулась, даже не знаю почему, машинально. Смотрю – она стоит!.. в конце коридора,
- 3 -
...коридор у нас длинный – стоит соседка моя и на меня – смотрит молча! Такой кошмар! Я тут же захлопнула дверь и вылетела на улицу. А весь день в глазах она и её взгляд! Издали – и в упор! Вечером уговорила подругу прийти ко мне переночевать, одна я, просто чувствовала, не смогла бы. Ну, конечно, ночь прошла спокойно и утром подруга посмеялась: «может, у те-
бя глюки?» Да никогда я даже не знала, что это такое. И не выпивала так, чтобы мерещилось чёр-те что. И тогда я была в совершенно здравом и ясном уме! Но того момента никогда не забуду... не-ет, я точно видела её! Как и ваш сын, Тамар. И как я могу в этом сомневаться, если... ну вот видела и всё! Побожиться могу. Как вас сейчас вижу! – она очень решительно отпила чаю, уже наверно остывшего, и как-то взнервлённо даже подлила себе заварки, после чего, не положив сахару, принялась помешивать ложкой.
— Катюш, это... а вашу соседку отпели, не знаете? Дядю Васю-то этого точно не отпе-вали: кому? дак он же висельник ещё! Таких церковь не отпевает. А говорят, покойники не успокаиваются неотпетые, и во сне снятся, и души их блуждают и маются.
— Ой, не знаю, Тамар, они вообще далеки были от этого.
— Да что вы, друзья! – весело как-то удивилась Вера Ильинична. – Что вы такое гово-рите, Тамара! Это же, извините, полная чушь! Ну, присниться может всякое, согласна, – пере-живание сильное, и если свежо ещё, понятно. А явиться наяву, в теле? Покойнику! Катя, ну вы посудите – как такое может быть? Мы же физически живём, по физическим законам.
Что-то хотела было в протест заявить задетая Катя, уже подняла разящий взгляд, но:
— Тут вот чего, – своим обычным в спорных случаях зачином заговорил один среди собравшихся женщин мужчина, уже в летах пенсионных, Георгий Дорофеевич, математик, однако весьма горячего ума и заводной в вопросах подобного, неординарного свойства. –Видимо существуют всё-таки некие энергетические поля, непознанные наукой, когда-нибудь их познают, – которые сейчас принято называть «параллельными мирами». Если действитель-но такие поля есть, параллельные видимому миру, то возникает вопрос и о существовании па-раллельного времени, поскольку пространство и время, по Эйнштейну, мы знаем, неразрыны.
– Он смолоду когда-то любительски накрепко и, видимо, навсегда застрял в этих дебрях фи-лософского осмысления времени, конёк был его. – И если оно существует, это самое параллельное пространство-время, то можно допустить, при каких-то условиях, и наложение или пе-ресечение пространств-времён, прорывы одного в другое. Возможно, это могло бы что-то, и немалое, скажем, прояснить. Но вместе с тем, то время... – Он, слегка приподняв лицо, запус-тил взгляд куда-то вниз, словно пытаясь заглянуть через невидимый барьер. – Вот каково оно там? как ведёт себя? как управляет процессами? И, в нашем понимании, можно ли адекватно представлять какие-то запредельные процессы? Корректно ли это будет? Ведь мы ничего это-го не-зна-ем! – С виновато беспомощной улыбкой Георгий Дорофеевич нарочито бойко задёргал плечами.
– Никто этого не знает, легче ответить сегодня, есть ли жизнь на Марсе. Вооб-ще, всё это на уровне доморощенного теоретизирования, и смахивает на гадание на кофейной гуще. Тут как головоломку – крутишь-вертишь и так и сяк, и не знаешь с какого боку подсту-питься. Они, конечно, не материальны всё-таки, все эти привидения, точнее – не «в теле», поскольку энергия, как известно, тоже материя, а они скорее всего сгусток энергии, только шут её знает какой. Подобный тоже случай и я вспоминаю в своей жизни, мне тогда ещё лет четырнадцать было. Мы летом на даче жили и на ночь часто забирались спать на подловку, в тёп-лые ночи, – отец, я и Людмилка сестра – такая бойкая была, везде с нами, не отстанет. Да и подловку мы любили: всегда устлано сеном или травой с прополки – душисто так было там, хотя иногда и душновато... накинешь, бывало, сверху одеяльце и так хорошо спалось! Ну и вот, как-то ночью лежим, уж наговорились, а спать не хочется, – вдруг слышим, как вода из душа полилась, да так ясно, в тишине! А душ прямо внизу был, рядом с лестницей на чердак кабинка – в жару, бывало, днём забежишь, освежишься. Но ночью-то – кому такая фантазия взбредёт... Ну, Людмилка любопытная – шнырк первая посмотреть, да как отпрянет! и нам шёпотом: «Там какой-то дядька голый!» Решили: ну, бродяга, что ли, мало ли, или пьяного занесло – надо шугануть. Отец выглядывает, всматривается – и тоже как ошпаренный назад!
- 4 -
— Спрашиваю, да что там такое! – «не верю, говорит, глазам, это невозможно!.. Анатолий Иванович там, дедушка ваш...» А дед уж много лет как умер.
— Ох, Господи! Прямо на ночь рассказ такой... – колыхнулась простодушная Тамара.
— Да, так вот, я-то его помнил, деда, а Людмила и не знала его: Анатолий Иваныч, отец мамы, умер ещё не старый, ещё вовсю работал интендантом. Сам никогда не верил во всё «это», посмеивался да отмахивался. Отец мне: иди, говорит, потихоньку глянь – это... не-вероятно! У меня уж заранее мурашки по коже, голову чуть высунул – точно! он, вижу, – дед! Моется, растирает себе руки, грудь... лицо подставил под душ. Я шарахнулся в ужасе: вдруг
увидит! – и волосы-то зашевелились тут как от ветра, и трясусь весь. До сих пор помню эту волну панической жути... Он, он! – киваю отцу, – да как это, его же давно уж нет!.. А отец, с безумным видом, знай только твердит: не может быть! не знаю! невозможно!.. А как душ умолк, пересилили страх и вместе подползли взглянуть. Ни-ко-го! Совсем, как будто ничего и не было вообще! А главное, что нас поразило, мы-то с отцом и не обратили внимания, а Люд-
милка как зашипит: «а душевая-то сухая!» И правда, глядим, – никакой сырости! Но что вода лилась, мы все слышали – и видели! Уж всем-то не могло померещиться. К тому же, дед-то наш когда умер, о нём уж и вспоминать перестали, в отличие от ваших случаев. Сам – при-шёл, помылся и ушёл... Вот так! Будто напомнил о себе. Но то, что в душевой было сухо – это нам показалось ещё больше непостижимым тогда, чем само видение... Вот вам психология человеческая. Ведь если принять как факт то, чего быть никак не может по всем законам фи-зики, но глазам приходится верить, – то на том же, как это сказать, «диапазоне», что ли, дол-жно и это сухо приниматься априори. Но мы всё же на наше серое вещество привыкли всегда опираться, оно нас вечно пытает всякими что да почему. Вот и спрашивается... откуда он или оно, что мы тогда все увидели? куда он потом провалился?! Постоянна ли эта субстанция, видимая только, скажем, в неких единично сложившихся условиях для нашего зрения, – кошки, например, доказано, видят гораздо больше нас и в дневном окружающем пространстве. Или это сгущение энергии в каких-то отдельных квантах времени? И вот ещё что! – есть ли для
них «там» время как мы его ощущаем? – Развёл руками пожилой математик и как-то одура-ченно-жалко улыбнулся. Затем добавил: – Мама тогда, как мы ей рассказали, конечно, не поверила, однако расстроилась, и потом долго ещё пеняла: «ваша эта дурацкая шутка». Ну... то-же знамение эпохи. Сейчас-то вон, кто не сталкивался с этим, понаслышке не больно верят. А всё-таки мама расстроилась, и не так из-за отца, думаю, там память-то уж какая была... сколько лет прошло, – а видно, из рассказа нашего что-то как-то и на неё пахнуло…
И был в той лаборантской ещё один сотрудник, не принимавший участия в разговоре, довольно молодой и располагающей наружности, – он молча сидел в стороне на краю тумбо-чки с телефоном, свесив одну ногу, и слушал. Видимо, зашёл позвонить, к чаю присоединить-ся отклонил, но услышав, о чём говорили, остался. Он не был склонен ни к каким таким про-странным «гипотетическим» рассуждениям, как правило спорным и нехорошо волнующим; а если речь заходила, скажем, о вере, о религии, о коих предметах разговоры во времена «раз-решённые» стали поветрием моды, как и самые вдруг «хождения в веру», – и вовсе тут же отходил. Правда, бывало и наоборот – кидался опровергать, если уж очень, вызывающе задева-
ло, да на таких дыбах, что потом от своего напора самому становилось не по себе. Люди, обыкновенно, боятся потерять почву из-под ног, и если это грозит, либо сжимаются, как улитка, в непробивной скорлупе своей убеждённости, слушать ничего не хотят, либо, напротив, пуска-ются яростно отстаивать-утверждать на чём стоят. Но иногда, тоже натурой человека диктуемое, любопытство оказывается сильней собственной позиции – и тогда оно подвигает к по-знанию. А бывает и любопытство – как следствие. В этом роде любопытство и заставило сидящего в стороне сотрудника задержаться. С некоторых пор его стали привлекать такие разговоры, если это не голые домыслы охочей фантазии, а вызваны фактами из жизненной практики людей, они невольно как-то брали за живое. Он испытывал странное чувство: по инерции человека, воспитанного только в ощуще-ниях видимого мира, мира объяснимых или предположительно объяснимых явлений, позволяющего трезво оценивать реальность и быть, таким образом, как бы «хозяином положения»,
- 5 -
он противился внутренне этим рассказам – «россказням», как пренебрежительно назвал бы их раньше; но теперь вот отозваться так о них не решался. Теперь всё это только смущало, воз-буждало, затаивало в осторожности – далеко не «хозяина положения».
Потому что у него, поддавшегося интересу к чуждым ему явлениям, – был, и к тому подтолкнул с в о й случай. Он даже думал, слушая других, – не рассказать ли сейчас о нём. Но так и не решился, быв почти уверен, что после услышанного, после всех этих «броских» явлений призраков, его случай не вызовет подобного впечатления, а то и вовсе не покажется.
У него случилось совсем иное. Только одному человеку поведал он об «этом» – и толь-ко потому, что вышла минута душевной откровенности, совершенно далёкая от будоража-щих остросюжетных рассказов о «запредельном» в пределах чайного стола. И потому ещё, что человек тот был – а кому же ещё и поведать – его друг, из давних, время от времени выну-ждаемый его как бы уличающими нападками пытаться пробить эту скорлупу сугубо физичес-кого взгляда – возникали, понятно, и споры, в которых доводы твёрдо противоположного мнения его только задорили и горячили, довлела-таки вязко детская внушённость, утрамбо-ванная «научной картиной мира» институтской формовки. Слова тут бессильны, нужно было – явить. И вот с этим его случаем, с этим явлением споры прекратились.
Умирает его мать. Единственный сын, он всю организацию похорон и поминок берёт на себя – отец его от горя совсем сник (жили-то старики – всю жизнь в одну сопелку), да и го-ды уж… для таких ли хлопот. Беготнёй организаторской он и сам загораживался от сознания, от очувствования – горя своего. Не отпевали – он был противник, и остальные далеки.
Хоронить-поминать народу собралось – целый автобус: родственники, бывшие сослу-живцы выискались, знакомые по подъезду, дому. Приехали, отвезли на каталке усопшую к месту – а место ещё и не готово, подчищали, выгребали могильщики при гробе открытом: зи-ма, грунт прихватило вглубь, не успевают к «подвозам». Пока прощались, стала готова и могила. Он стоял рядом с оглушённым, поддерживая его, поникшим отцом у гроба, осталь-ные – поодаль.
Здесь он уже очнулся: он увидел – вот мать перед ним лежит обрамлено отгороженная от остального пространства бортами домовины, как пойманная в ловушку. Положенная, руки на груди – словно кому-то: «вот я вся», уже готовая… на лице мало похожем, со втянутыми губами, точно печать, так строго-отринуто – з а п р е т. И это – её оставшееся доступным для глаз, приготовленное на последнее, – сейчас в землю.
Он держался – и отец же рядом!
Апатично шёл редкий снег, чуть колыхаемый воздухом. Уже некоторых забирало стояли потанцовывая нога об ногу.
Когда гроб заколоченный опустили на едва габаритное дно окончательного земного – уже земляного места и после прощальных ручных комков земли рассыпно-гулко о деревян-ную крышку стали закапывать – вот тогда все как будто объединились в оцепенелой солидар-ности, что ли, перед этим – этим возвращением «праха праху», сплотились, почувствовал он, группкой отделённо живых, тайно трепещущей непобедимого и когда-то неизбежного.
И тогда он зажёг свечку.
Он один держал зажжённую свечу, заслоняя её ковшиком ладони от ветра, и этим уже – вдруг осознал себя так – стал обособлен ото всех. Один он.
Всё закончилось в какие-то полчаса. Вырос холмик, прикрыли его парой венков, цве-точками редко обсыпали… пошла миска с кутьёй, ритуально «пайковой» ложкой в горсть, водка плеснутая в стаканы, кружки: «ну, земля пухом»… вполголоса разговоры – с тем и ото-шли, сразу как отпущенные, обратно к автобусу. Увели и отца.
Он ничего не замечал, отказался и от «полагающейся» кутьи с водкой. Не стали его окликать, молча оставили одного. Так, с прогоревшей на две трети свечой в руке и стоял у свежего холмика с воткнутой номерной табличкой – пока не догорит.
- 6 -
Когда все ушли, снег словно повеселел, начал лёгкой метелью вихриться, хороводиться на ветру, и не уцелеть бы пламеньку свечному, как ни загораживай, не изгореть бы этой оставшейся одной трети восковинки, вот-вот задует, смахнёт с тонко торчащего фитилька…
Но сорок минут ещё горела эта одна треть свечи, на две трети сгоревшей за полчаса,–ему сказали потом, сколько ждали в автобусе, сами крепясь терпением и уговаривая водителя, у которого поджимало время. На ветру, при летящем всё плотнее снеге, под его беспомощно-напряжённым, потом опешенным с опаской, а потом заворожено прикованным взглядом рва-ло из стороны в сторону, гнуло и задувало непокорный язычок пламенька – ещё более получа-са! В автобусе ожидавшие дивились – как он там столько времени? закоченел-застыл поди… с горем своим один на один. Жалели.
Но не чувствовал он ни холода, ни оцепенелости – его как будто похитило из действи-тельности окружающего это негасимое борение треплемого непогодой огонёчка – не им ли согревался? Как будто в так затянувшемся погорании малого остатка свечи длилось и медли-лось прощание с ним одним – только что закопанной тут (тоже – «к вопросу о времени»… ко-торому «всё подвластно»). Ему казалось (или подсказалось?), что это её душа с ним – в пос-леднем, уже неподчинённом земному выражением любви перед окончательностью разлуче-ния. Помимо рассудка… помимо «очевидности» ощущение ему говорило, что не один он во все те сокровенные минуты оставался – но наедине. С п р и с у т с т в и е м.
Вот таков его нерассказанный – а ими не услышанный случай.
5 дек. 2005 г.
19 авг. 2010 г.