⠀⠀Жила-была девочка Маринка, отцова дочка — не потому, что она любила отца больше матери, а потому что мать, умершую при родах, она не знала. Отец же, который боготворил жену, любовь к ней перенёс на это дитя, родившееся ценой такой потери, ещё усилив любовь отцовскую. Девочка только на фотографиях потом увидела, какая была её мама, а взращена была, напитана была лишь дыханием этой ревниво пристальной любви отца.
⠀⠀Мариной он назвал дочку по желанию матери, своей жены незабвенной, но звал её всегда Маринкой, или ещё Маринушкой. У неё был светлый, почти льняной пушок первых волосиков и лучисто-голубые глаза. Волосы потом стали русыми, но глаза так и остались небесно-голубыми.
⠀⠀Растить её, конечно, помогала бабушка, мать жены: отец работал, да один и не справился бы со многими поначалу заботами. Она тоже не просто полюбила внучку, а любовью, огорчённой тоской потери: слишком трудна была, и чувствовалось ещё скрытное радение к той, своей для неё девочке. Но видя, как любит отец своё дитя, мудро между ними не вставала, не искала себе прав. Да уж и недуги коварно одолевали - много ли она могла.
⠀⠀Маленькая Маринка очень любила сказки, их рассказывал ей на ночь отец. Он не слишком хорошо умел это делать, но помнил, как сказки обыкновенно кончаются, и всегда уверенно и ласково завершал свою неказистую выдумку чем-то спасительно готовым вроде «тут и делу венец, тут и сказке конец».
⠀⠀И всегда этим словам девочка улыбалась довольно и трогательно. Но вскоре отец всё-таки перешёл на чтение сказок (тут бабушка подсказала), а потом, собственным почином, даже на стихотворения, в основном Пушкина, Майкова, Никитина.
⠀⠀Само собой, это были стихи о природе, о простой деревенской жизни — то, что легко было понять или объяснить малышке Маринке. Таким образом, он привил девочке своей любовь к сказкам, фантазиям и на всю жизнь к поэзии, прежде всего к Пушкину и его времени. Уже выросшей, именно в отцовском голосе ей вспоминались или читались ею «Вот бегает дворовый мальчик...», «Зима, крестьянин, торжествуя...» из «Онегина» или «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает...» Стихи эти и многие другие пушкинские были ей родными.
Жили они «на Валдае», как предпочитал говорить отец Маринки, вкладывая в это понятие целый обширный уголок новгородчины, в того же названия городке, тихом и уютном — кругом дивные, почти непроходимые леса со множеством речушек шириной в два-три шага и редкими пролысинками — полянками-то их не вдруг назовёшь.
⠀⠀Иногда отец водил её, свою доченьку, в ближний лес гулять, приобщал к природе. И как-то они зашли дальше обычного — долго бродили по лесу, чуть не заблудились. И вышли на лесную полянку, устланную синим ковром незабудок.
⠀⠀Какой-то волшебной тишины и весёлости, уютная полянка та тогда очаровала Маринку. Отец нарвал ей букетик, и она, прижав его к груди, как заворожённая, ходила, смотря с улыбкой по сторонам и себе под ноги. Ей так не хотелось наступать на эти синие цветочки, но они росли почти сплошь, всюду.
⠀⠀- Понравилось тебе здесь? Красивые цветочки? — спрашивал довольный и сам умилённый отец. — Вот, будешь вспоминать эту полянку и незабудки, цветочки эти... незабудки на полянке. Так и называются потому, чтобы не забывали их.
⠀⠀- Незабутки на паянке, — повторяла Маринка со счастливо блестевшими глазами, будто отражали они эту синь цветочную.
⠀⠀Там и сям над цветочками летали бабочки и Маринка всё порывалась поспеть за ними, такими разноцветными, красивыми, поймать. Но не было сачка, и отец успокаивал девочку:
⠀⠀- Пускай себе летают, Маринушка. Не надо их ловить, им привольно здесь, они тут живут.
⠀⠀Потом дома она всё повторяла: «Незабутки на паянке».
⠀⠀Отец и на работу принёс это выражение, рассказал в контоpe сотрудницам:
⠀⠀- Гуляли с дочкой по лесу, нашли такую полянку — вся в незабудках. И она всё повторяет теперь: незабудки на полянке, незабудки на полянке. Ещё толком и не выговаривает. Так понравилась уж ей эта самая полянка!.. Красивая.
⠀⠀Но они потеряли её, эту полянку незабудок. Приходили, пытались вернуться, найти — и не смогли. В глуши она таилась, помнили, что чуть не заблудились в тот раз. Попадались всё другие полянки, но на них не было того же изобилия цветов. Почему-то одна та была такая...
⠀⠀Со временем отец обратил внимание на то, что Маринка стала прислушиваться к радио, если там начинала звучать музыка, замечал, как оставляла она свои занятия, игры, и затихала, смотря в сторону приёмника. Так выяснилось, что, она проявила интерес к музыке: будь то пение, звучание оркестра или какого-то инструмента. Как-то отец спросил её, на чём она сама хотела бы играть; на скрипке, не задумавшись, сказала, чуть дёрнув плечами. Ответ удивил отца: детей обычно больше привлекает пианино. Но таков был ответ. Поэтому, когда подоспело ей идти в школу, повёл её отец и в музыкальную: стала учиться Маринка игре на скрипке.
⠀⠀Совмещать учёбу в обеих школах, похоже, не составляло для неё утомительного труда. Девочка была усидчива, ум её легко воспринимал всё новое. И всё запечатляла душа, улавливал отец. Иногда слышал, как она в перерывах между занятиями дома нараспев повторяла себе: «Незабудки, незабудки, на полянке, на полянке»; а если подглядит, то видел, как при этом склоняла на каждом слове голову то в одну, то в другую сторону. Не нарадовался на её ласковый нрав...
⠀⠀Подошло время, окончила Маринка школу — и музыкальную тоже. И определилось ей заниматься музыкой дальше: сама выбрала уехать в Петербург, где поступила в музыкальное училище. Отец, сначала воспротивясь, всё же уступил настойчивости, потом смирился.
⠀⠀После валдайской провинциальной тишины и неспешной размеренности жизни город, о котором Маринка с далёкой мечтательностью только слышала да видела изредка по теле-визору, этот город памятников и дворцов закружил, опьянил её. Пушкинским духом, со стихами впитанным с детства, взволновал её душу. Помнила ведь и «Люблю тебя, Петра творенье.»
⠀⠀А ещё появилось много новых знакомых, новые друзья.
⠀⠀Хотя в детстве не очень-то была сходчива. Все это наполняло её юную жизнь, естественно, множеством впечатлений, увлечений — порой и лёгких сердечных уже; роился круг весёлых забот. Да и занятия не позволяли ей отлучиться, съездить домой — только на каникулы. Обещала отцу писать часто, но получалось так, что письма посылал отец, а она отвечала на них, и то не всегда сразу.
⠀⠀Так, пойдя по пути, ею выбранному, Маринка, эта девочка с Валдая, определила свою судьбу. Окончив училище, где ещё полнее обнаружился в ней талант к музыке, она, опять с первого же разу, поступила в консерваторию. Ещё учась на старших курсах, начала выступать в концертах и имела успех. Ей предрекали известность, карьеру солистки и профессиональные музыканты, и любители, которые следили за ростом юной скрипачки.
⠀⠀А она стала к тому же миловидной, прекрасно сложенной девушкой, которая продолжала держать себя, сохраняя провинциальную скромность, но особенно, что так отличало и шло ей, какую-то домашнюю непосредственность свою.
⠀⠀И упорно всё заплетала косу. Она вызывала ток симпатий и в зале на своих выступлениях; но ещё сильней это испытывали многие, кто начинал с ней общаться. Студенты консерватории искали её общения, её внимания. И нашёлся среди них один, кому оказывать внимание было ей особенно приятно, а он ловил каждый её взгляд, малейший встречный жест. Он был уже на втором курсе, когда она поступила, и далеко не сразу решился заговорить. Но вскоре после этого их видели вместе уже почти всегда: в столовой ли, на концертах или на мастер-классах. Хотя он был «духовик», учился игре на гобое, он неизменно посещал, если не был занят, все мероприятия струнников, а она приходила в классы духовиков, и никто этому не удивлялся. Все знали о них.
⠀⠀Её друг избранный приехал в Питер тоже из провинции, но отдалённейшей — из Архангельска. Русоволосый, рослый и статью выделявшийся какой-то оленьей, он казался Маринке прямо добрым молодцем из сказок или викингом из легенд.
⠀⠀И было имя у него нечастое — Ефим. Вся многочисленная родня его корнями своими - архангельские, и привязанность его к тем местам Маринка очень понимала: сама оставалась валдайкой в душе, и городок родной с лесом вокруг, в котором есть полянка незабудок, был для неё ностальгически любимым, самым дорогим местом на земле. А поездка в его края, когда Ефим свозил её показать свой город, познакомить с родственниками, запомнилась ей смешанным впечатлением от красоты северной природы и слишком усердного, смущающе подчеркнутого внимания к себе незнакомых приветливых людей. Она же росла в сосредоточенно одинокой любви отца, едва приправленной грустно молчаливой бабушкиной любовью. И красота Севера показалась ей вчуже пустынной, зябкой.
⠀⠀Перед его окончанием консерватории они поженились.
⠀⠀Маришка — так называл её Ефим — написала домой, что выходит замуж. Отец, никак не ожидавший такого самовольного решения, в ответ советовал ей не торопиться, просил быть осмотрительной. По тону его она поняла, что он ревниво воспринял её намерение и само известие это его огорчило. Для него она оставалась той самой девочкой, в лелеянии единолично взращённой им Маринушкой, которая с порога родного отправилась в неведомую жизнь.
⠀⠀Но жизнь ведёт своими путями и вырабатывает новый взгляд. Зная отца, она не решилась везти знакомить с ним человека, пробудившего в ней любовь, и предположение её, по реакции, оказалось точно угаданным. Всё могло бы расстроиться или... но она никогда не была в ссоре с самым родным её и пойти на это — в голову не приходило.
⠀⠀Только предварив очень продуманным, ласковым письмом, Маринка уже мужа повезла знакомить с отцом. И Ефим отцу понравился. Это было видно и ясно, что не «для неё», а на самом деле. Сникший и покорённый таким «фокусом» дочери, он устроил хороший стол, поздравил их с напутствиями сердца. И бабушка сквозь грусть свою тоже просветлилась, и осилила постепенно глоточками бокал шампанского за «молодых». Ефим скованно отвечал на обращения к нему, в основном говорил отец, как-то обречённо говорил, посвящающе. Рассказал между прочим о полянке незабудок, которую они открыли когда-то, гуляя, и Маринка-девочка так восхитилась цветочками... и сама полянка уж больно хороша была.
⠀⠀— Помнишь, Маринушка? Мы вышли на неё, а потом она словно таилась от нас, никак не могли найти. А ты всё напевала: «Незабудки на полянке, незабудки на полянке...*
Когда они уже уехали обратно в Петербург начинать свою артистическую и свою семейную жизнь, Ефим сказал ей: «Ты сама как незабудка. А я буду твоей полянкой.
⠀⠀Новая жизнь их закрутила. Но пустила по разным орбитам, развилив их пути. Маринка скоро была втянута в обычную колею концертной деятельности: выступала, разучивала новые произведения, расширяя свой репертуар, ездила с аккомпаниатором или оркестром на гастроли. Ефим как гобоист мог рассчитывать только на работу в оркестре, но в Петербурге вакансий ждать — что у моря погоды. Пришлось ему помыкаться по городам, где есть оркестры, прежде чем удалось определиться, но, увы, лишь в местной филармонии своего Архангельска. И то должно было почесть за благо.
⠀⠀Так, ещё медовый месяц не кончился, а уже они в разлуке, в эпистолярном грустно жарком общении. На её торопливые, живо описательные, полные событий, он отвечал письмами длинными, чувствительными: он жил ею в письмах.
⠀⠀А она жила концертами, общением с коллегами, её втягивало становление артистической карьеры. Умеренно, но твёрдо продвигаясь по этой стезе, Маринка обрела своё место в музыкантских кругах - несколько настороженное у женщин и определённо видное и покровительственное у мужской части. Множились и знакомства среди коллег, с кем сводили поездки, совместные выступления, множились и поклонники, и «благосклонники». Всё это в приятности немного кружило голову.
⠀⠀Но оставался Ефим над всем. Пока — Ефим. Урывками, как удавалось, он приезжал к ней, на некоторые её выступления - а удавалось нечасто - и тогда это был вздох радости, судорожный и короткий. Оба не могли придумать, как исправить ситуацию, положить конец разлуке. Это же приходилось столько терпеть, отказывать себе. Жизнь растравлялась.
А карьера Маринки продолжала развиваться. Уже была заграничная гастрольная поездка вместе с оркестром в Австрию, где их выступление имело большой резонанс и она получила предложение от французского импресарио выступить с концертом в Страсбурге, а затем, может быть, если удается организовать — он обещал попытаться, — и в Париже. Девчонку захлестнуло счастьем: Австрия, Франция - это, считай, в начале-то карьеры! Пресса, к которой энергичный устроитель концертов, конечно, прислушивался с большим рвением, чем к игре своей протеже, отмечала, помимо верности русской скрипичной школе и «увлекающей полётности» индивидуального звуковедения, природную артистичность юной исполнительницы из России, обладающей «своим шармом открытости» (так была истолкована, по-видимому, её непосредственность).
Из «родной » филармонии медлило разрешение, но концерт состоялся. В Страсбурге внимание к ней было подогрето австрийскими выступлениями – и программа давалась та же.
⠀⠀Париж в ближайшие сроки на всех эстрадах был занят, неизвестно, сколько пришлось бы ждать, и не стоило испытывать судьбу (в лице Госконцерта), тем более что подпирал график выступлений в своей стране, надо было возвращаться.
⠀⠀Но уже известность её имени благодаря этой поездке перешагнула через границы своей страны. В Вене её заметили, а пресса Страсбурга назвала её «многообещающей юной русской». В российских же залах её принимали как одну из знакомых и уже любимых. Первое время смущавшаяся оваций, обилия подносимых цветов после выступлений, отвечавшая неумелыми поклонами, постепенно Марина привыкла ко всем этим «сопутствиям» успеха, и только раскланиваться красиво, артистично всё не получалось. Естественно свободная в самом исполнении, так скрипке ли своей отдаваясь, словно подруге, что отмечали и в рецензиях, она готова была лишний раз сыграть на бис, чем отвечать поклонами на бурные изъявления признательности – как бы благодаря за благодарность.
⠀⠀Это всегда было неловко ей.
⠀⠀Зато с восторгом описывала Маринка эти концерты в письмах отцу, зная, что радует его, но знала ли, как это радовало его! Сдержанно свойский в общении на работе, он как-то однажды не выдержал:
⠀⠀- Маринка-то у меня!.. Так по музыке пошла, в концертах теперь выступает. На скрипке. И успех имеет, — похвалился, скорее поделился радостно.
⠀⠀- Это та, что про незабудки когда-то маленькая напевала, вы рассказывали? — спросила одна из сотрудниц.
⠀⠀- Ну! Вы же помните, одна у меня дочка. Растил, растил. Вот в Питере теперь живёт.
⠀⠀- Небось уж и забыла про полянку-то с незабудками!
⠀⠀- Ну... думаю, нет. Детская память живучая.
⠀⠀- А сколько впечатлений-то, У-у! Была я, в Ленинграде ещё, там обо всём забудешь...
⠀⠀Давно не приезжала его Маринка в родной валдайский край, никак не получалось, только письма от неё частые, подробные летели к отцу - и отрадные его к ней.
⠀⠀Не то было с письмами к мужу. Писала тоже, по возможности регулярно, но рука не бралась выводить о своих успехах Ефиму, по-прежнему скромно тянувшему в провинциальном оркестре свою подголосно-гобойную партию.
⠀⠀Впрочем ему-то, хоть урывками, как совпадали обстоятельства, изредка всё ж таки удавалось приезжать к ней, виделись, общались.. встречи впопыхах. Но он и следил, конечно, как мог, из своего угла северного, старался узнать о ней, что нет-нет, да просачивалось когда скудно в телепередачах про концертную жизнь в Питере, а больше по слухам, вольно гуляющим в музыкантской среде, которым и доверять-то еще каково, одна растрава.
⠀⠀И не замечал при этом Ефим, как вместе с пристальным интересом к успехам жены шевелился в нём червячок зависти.
⠀⠀Марина этого ещё не слышала в телефонных разговорах, не чувствовала и в письмах его. Но стала пролегать некая тень в их редких свиданиях. Причина крылась и в ней. Поначалу она пыталась как-то способствовать его возвращению, нащупывала возможность получить место для него в каком-нибудь оркестре Петербурга, либо на худой конец уж преподавать, что ли, в музыкальном училище - ничегошеньки не находилось. Она устала от этих безуспешных хлопот, для которых надо было ещё находить время, продираться сквозь основную свою занятость.
⠀⠀Между тем завязались и крепли отношения у неё с концертмейстером, молодым, только что окончившим консерваторию петербуржцем, Евгением. Правда, Марина оставалась к нему в отношениях совершенно дружеских, на целиком творческой почве. Хотя иной раз возникало в ней, выросшей под лучами безраздельно любвеобильного внимания, пообщаться с ним как с братом. К тому же она с грустной ласковостью догадывалась, что он влюблён в неё. Да он, кажется, и не скрывал либо непроизвольно выдавалось. Знал, конечно, что она замужем, и всю их с мужем ситуацию тоже знал.
⠀⠀Никаких надежд он и не питал, не предпринимал никаких шагов — похоже, только служить ей готов был. Это походило даже на некую жертвенность, ведь у него могла бы быть собственная карьера музыканта. Впрочем честолюбия в нём, как ни удивительно, не водилось — сам как-то сказал в разговоре с ней, когда Марина осторожно навела на эту тему, признался, что не влечёт его никакая слава, уж, видно, натура такая. И она поняла: не в ней дело, а действительно натура, он не лукавил.
⠀⠀Однако не избежал Евгений нежеланной, тем более той «славы», какая неожиданно свалилась на него. Уж такова психология человеческая: чуть что вызналось про жизнь известных личностей, если не придаётся всеобщей огласке по степени значимости, то в своих-то сферах разлетается моментально. И вот, извольте: из-за сотрудничества с уже признанной скрипачкой как аккомпаниатор, отношение которого к ней сторонние глаза уловили раньше, чем она сама, пошла молва и о нём с ней, да, как водится, с прикрасами.
⠀⠀Положение щекотливое, как всегда в таких случаях. Но если Марина научилась относиться со спокойным пренебрежением к сплетням в своей среде - крепкая провинциальная закваска ли защищала, — то Евгений испытывал явное неудобство, словно провинившийся.
⠀⠀А главное последствие охочих языков было то, что волна домыслов, всё больше мутнея на раскате, доплеснулась и до Архангельска. Пришлось-таки Марине, держа всем своим видом невозмутимое спокойствие, живо отреагировать письмом:
⠀⠀Ефим готов был, всё бросив, примчаться к ней в Петербург, чего она при создавшихся обстоятельствах просто страшилась допустить. Она проявила — откуда чего берётся, подумать, — такой, иначе не скажешь, дар убедить, успокоить (да взялось это от правдивости и совершенной чистоты своей перед мужем), что смогла в звонках и письмах вполне уверить его в абсолютной беспочвенности скользких слухов, ибо так оно и было.
⠀⠀Позже Ефим всё-таки приехал, но это не было вызвано его мнительностью и беспокойством как следствием тех «мыльных пузырей» - просто выдалась новая возможность. Тогда Марина и познакомила их, Ефима и Евгения — «Е» и «Е+, весело про себя усмехнувшись, уже далёкая каких-то опасений, быть может, в непринуждённости поступка не сознавая даже, что таким образом ещё подтвердила вздорность прошуршавших пересудов. И «Е-первый» был на их концерте, услышал крепко спаянную, в унисон душ, их игру.
⠀⠀Кто изведал глубины души человеческой... быть может, видя и слушая там, в зале, акт совместного творения музыки, как будто вот ими рождаемой сейчас, искусился-таки Ефим непроизвольным приступом ревности, зависти ли самозванки, кто знает, кто знает, но никак ничего похожего не проскользнуло потом в общении, а если что малейшее и уловила проницательная Маринка, то в ней и утонуло как небывшее.
Евгению же и невдомёк было.
⠀⠀А в другой раз, после выступления уже с оркестром, среди подносимых ей пышно-ярких цветов в салонно дизайнерских упаковках бросился в глаза Марине синий букетик незабудок, так не ожидала, едва справилась, лишь взглядом невольно вспыхнув, и увидела сияющее лицо Ефима: конечно, кто ж ещё мог именно незабудки протягивать ей! Он был утешен.
⠀⠀Какова жизнь складывалась у неё внутренняя дальнейшая — пусть останется в сокровенности. Артистический путь её всё же нельзя назвать выдающимся; скрипачка очень личностная по отношению к музыке, за которую бралась, она забывала себя в исполнении, в чём и выражалась непосредственность её, притом, что самообнажаться на людях как-то всегда стеснялась, не оттого ли и слава могла тяготить её...
Свой репертуар она стремилась расширять произведениями разной степени сложности, техникой виртуозной игры владела вполне. Но ей самой больше по душе были пьесы характера лирического, это отмечалось и в критических отзывах.
⠀⠀Да, она с особым желанием выносила людям мелодически выразительные вещи, богатые настроением, исполняя их, Маринка чувствовала, как зал будто теплел, открывался ей в затаённой покорности ребёнка, слушающего сказку, и это ещё заряжало благой властью над сердцами, это большим проникновением заставляло наполнять голос инструмента, её голос.
⠀⠀Любимыми её оставались скрипичные пьесы Чайковского, особенно «Меланхолическая серенада», «Воспоминание о дорогом месте» — они и напоминали о дорогом ей, слышалась в них какая-то тянущая ностальгия. А ностальгия в Маринке, никуда не девшейся девочке с Валдая, жила приглушённо, но всегда - по местам, неразрывно связанным с отцом, его присутствием, по полянке незабудок как знаку заповедно родного, которая так и осталась ненайденной, но так и осталась в памяти души. Может быть, поэтому и Евгения она так хорошо понимала, далекого от стяжания славы.
⠀⠀Отцу она писала часто, как только могла, неизменно называя его «папуля», «папуленька» - как вросло с детства. Но приезжать - всё реже приезжала, всё больше откладывала, появлялась, как красно солнышко осеннее, совсем на малость побыть. А если всё же удавалось вырваться и была летняя пора, каждый раз Маринка намечала прогулку с отцом в лес, уговорить его поискать ту полянку - вдруг найдут! ну вдруг! — всплывала такая мечта. Но получалось так завально тесно в немногих днях, не хватало времени дома-то побыть-вздохнуть, по городу пройтись, спуститься к озеру, всё такое ведь родное, и полянка откладывалась до следующего раза.
⠀⠀Всё ускользала полянка-упрятка... уж и была ли? Но цветочки на ней, цветочки так и остались для Маринки навсегда самыми любимыми, незабудки.
⠀⠀Так шло в её жизни всё своим, в общем неизменяемым чередом. И годы шли своим - сквозным, все изменяемым исподтишка. Ефим медленно, но верно сникал в своём Архангельске, не видя себе лучшей доли, подумывал даже метнуться куда-нибудь за кордон, но представлялось это слишком туманно, а в его-то положении и нереально. К тому же Марина сразу наотрез отказалась ехать с ним в края чужие. Начал побаливать отец, вроде бы и не по возрасту еще.
⠀⠀А в письмах это чувствовалось, да и сам не скрывал, что нередкие бывают недомогания, стареет, стареет. Особенно это стало замечаться Мариной после смерти бабушки. Тогда она не смогла приехать из-за гастролей — памятные были поездки в Одессу, Крым — и не так червь вины перед умершей томил её, сколько думала, как там отец, один теперь!
⠀⠀Один отец — всегда он был её страдательной заботой, её папуля. Им взращённое, к нему сердце никло, ещё девчоночье на всю жизнь. И вот, как он там теперь, уже давно совсем «без никого»? Не дожидаясь писем долгоидущих (да порой и времени на них не выкраивалось), она стала больше звонить. Часто звонила: это было вернее и проще, и желаннее - сразу услышать живой его голос. И слышала, как он одарённо радовался, бодрился тоном, трогательная гордость отставшего от её бурной жизни, но такого же в ласковой любви папули звучала ей в трубке: «Вон какая ты у меня! И никогда ни укора, ни жалобы и в намёк, только на прощание, чуть не виновато скажет: «Приехала бы повидаться». Конечно, обещала, как только сможет... и часто в слезах вешала трубку.
⠀⠀За морями музыки, за горами и долами общений, переговоров, разъездов, дел текущих, только что успевая, жила...
Над нами время скрадно избывает... ему послушная, жила отцова дочь Маринка. Ей не прислушиваться было, как реяла над ней судьба. Имея прочный артистический успех от выступления к выступлению, всегда на людях, бывая в разных городах, а то и странах, Марина, которая любила мужа той первой, незапривыченной любовью, потому что в разлуке, не знала, так и не знала семьи. Согреваемая сама любовью мужа издали, как и любовью отца теперь, она не была ни дочерью, ни женой в желаемом, желанном понимании.
⠀⠀Насыщенная жизнь со скрипкой в руках, спутницей её, подругой верной, помогала не задумываться об этом или не давать этой задевшей мысли ходу, уходить от своих затмений.
⠀⠀Но краешком сознания поскрёбывало, что не всё в её жизни так. «Пока»….
⠀⠀Что значит пока – в летящем вихре дней?.. Ну, о муже как-то всё же спокойней вспоминалось, хоть и с грустью: он-то был в семье, среди родных, он молод, наконец, и его уж положение дел в любом случае как раз именно пока такое.
⠀⠀ А вот отец... Мы не вольны в затмениях своих — ни отвратить, ни поправить. Отец всё побаливал, почти непрерывно, как будто и «по пустякам», так успокаивал по телефону и в письмах, да и работал ещё, не хотел на «заслуженный покой» подоспевший, но дочь это как-то недоверчиво, интуитивно напрягало, что-то нехорошее в этом казалось ей. Настаивала и умоляла обратиться ему к врачам, но он все отвечал: да было бы чего серьёзно, а это так... Почти жестом, словно рукой махнул.
⠀⠀Вихрем летящие дни... как листья, сорвавшись от ветра.
⠀⠀Тревога незаглушная не отменила внезапности. Пришла пора беде: отец занемог серьёзно. И когда он позвонил из больницы уже, Маринка сорвалась, всё бросила, все выступления свои сняла и прилетела к нему.
⠀⠀- Ну, что такое? Чего это ты?
⠀⠀Он показался ей, ахнула, как исхудавшим, и «показался» правильно. Говорят «спал с тела» — о таких.
⠀⠀- Маринушка... Вижу наконец тебя... — с тихой отрадой проговорил он, чуть улыбнувшись. — А я чего... как ото у Бернеса, кажется, песенка: «Любовь нечаянно нагрянет...»
⠀⠀- Ну, вот... и болезнь так: «Нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь». Что поделаешь...
⠀⠀- Ну как же «нечаянно»? Ты ведь давно уж говорил, что прибаливаешь.
⠀⠀- Да это... так, пустяшно было. Что о том... - всё смотрел с застылой улыбкой, вызывающей страх. — Сейчас другое, - как-то бережно-загадочно сказал.
⠀⠀Она не решилась спросить — что. Боялась. Только подумала: «Вот он, самый дорогой человек». Только прислонила ладонь себе к груди. Он заметил этот жест и понял, спросил, чтобы отвести от себя:
⠀⠀- Как у вас... с мужем?
⠀⠀- Да так же, папуль, он там, я тут. Ничего не можем придумать.. – захмурясь, досадно вполголоса проговорила Маринка. — Так, созваниваемся. Он, когда может, приезжает, но это редко.
⠀⠀- Ну... что ж... Вот так. Судьба, - раздумчиво, устало шарил отец взглядом по заднему ограждению кровати. - Живите. Ваши годы... доолгие. Вы ещё.. – полукивнул согласно: — Будете счастливы. Что-нибудь... как-нибудь... — он как будто засыпал, примолк.
⠀⠀Врач в коридоре, в годах женщина, едва мотала головой.
⠀⠀Медлила.
⠀⠀- Хотела бы утешить, но... Вряд ли... Крепитесь, - опустила глаза.
⠀⠀И как всё странно быстро. Время сжималось, сворачивалось…
⠀⠀На другой день он был в какой-то растерянности и эйфорий, словно подвыпил. Вдруг сказал с жутковатой удалью, легко повернув к ней голову:
⠀⠀- Эх, а... весело как-то!.. — глаза пыхнули в неё. — Будто не это... а в путешествие пускаюсь. Только не увидимся уж. и... торжественно как, о-охх! Да не может, не может быть! Маринка, Маринка!
⠀⠀- Папка! Ты чего?!.. — поражённо приклонясь к нему, еле сдерживалась, чтобы не заплакать.
⠀⠀- Ничего... ничего, дочка, — уже ласково обвёл её грустным взглядом. — Мари-ишка... Ты не забыла? Те цветочки... - опять успокоенно заговорил. — Они не должны забываться, потому незабудки!
⠀⠀- Всегда помнила, папуль. Незабудки на полянке. Как же.
⠀⠀- Вот, вот... И полянка та, капелька жизни. Солнечно... ты маленькая... - помолчал и с натугой: — И вот ты большая, — глаза его тепло ютились на дочке. — А она и сейчас есть.
⠀⠀- Но сейчас зима, — пожала плечами.
⠀⠀- Ну... придёт лето.. и опять нарядится. Меня уж не будет... Но будешь ты.
⠀⠀- Не говори так.
⠀⠀Лицо его как будто забылось в чём-то... тихом, далеком.
⠀⠀И она в покорной пойманности застыла, едва, как отражённо, улыбаясь.
⠀⠀- У меня бывает так: представлю, что раз мы её не нашли, то её и нет, – совсем девочка проговорила.
⠀⠀- Вот... загадка... — помолчав, чуть слышно отозвался: — Жизни... есть в ней, чего мы, увидев раз, никогда... никак не можем найти.
⠀⠀- Да, - тоже выронилось обрывно у Маринки.
⠀⠀Стало неожиданно как-то наглушь тихо, отец смеженными глазами немигающе смотрел в ноги себе. Вдруг он распахнул напряжённый взгляд и судорожно, рывками вздохнул с сипящим свистом. Ему начало становиться хуже, приступом, было видно по лицу, удивленному, и что-то как бы стронулось в нём. Марина в испуге бросилась звать врача, но отец жестом прогнал подошедшего:
⠀⠀- Зачем это... уже...
⠀⠀Белый халат только положил ей мягко руку на плечо, он знал — незачем уже. И, вздохнув, оставил одних.
⠀⠀Отец неотрывно смотрел с подушки на неё, свою дочь, уже без удивления, а с безоглядной доверчивостью, в нём будто отхлынуло пагубное действие, и казалось, что благодарно отдыхал на ней взглядом и отпускающей мерклой улыбкой.
⠀⠀Совсем слабо в хриплости, но издалека спокойно проговорил:
⠀⠀- Спой мне песню, как синица... тихо за морем жила... Помнишь? Спой мне... песню, как девица за водой поутру шла... Ах, детство... Неужели...
⠀⠀- Папулька... - прошептала ему последнее.
⠀⠀Он два раза рвано, сдавленно вздохнул и сам закрыл глаза, дрогнув рукой в её руке.
⠀⠀Прошло время, летом Марина с Ефимом приехали на Валдай. Посетить могилу, прибраться на ней. Да что-то надо было делать с жильём, продавать или сдавать. И повела она мужа в тот лес, с тайно очнувшейся надеждой. Ефим сам загорелся найти-таки по её искоркам памяти этот пропавший кусочек детства сё, мечталось ему не только увидеть и вернуть его ей, своей «незабудке», как называл её в письмах, но нарвать там этих самых незабудок и поднести их жене. Как позывные детства её. Они долго тоже бродили-тыркались туда-сюда по чащобе, тоже чуть не заблудились. Но, как заколдованная, не давалась им заветная полянка. Наверное, опять сине-огневая, в своих незабудках. Что ж, пришлось смириться.
⠀⠀Вспомнила тогда Маринка, что сказал отец в больнице.